Марина

Песни для Майито и голубки (Оглавление)

Чтобы удобнее было читать, вот ссылки на все фрагменты первой части по порядку. Постепенно буду добавлять в этот пост и ссылки на остальное.

Если захочется прочесть разом всё подряд, то можно начать с первой ссылки и в конце поста обнаружится надпись "продолжение здесь", а за ней ссылка на следующий пост, в конце следующего поста - на следующий и так далее.

Часть первая

История с продолжением (предисловие)

Моей бабушке, Ане Эксилии...

Пролог

Я жила в особенном месте...

Каждый вечер...

Вечерняя песня моряка

Замок

Бывало, крики, шум на рассвете...

Продавец цветов

Часто к бабушке заходили соседки...

Слух

Сплетня

Дискор о гордеце

Лекарства

Часы

Там, на бахче...

Первый урок

Я говорила бабушке...

Овильехо о сыне

Колыбельная для голубки

Когда бабушка засыпает...

Щегол

Косанте о двух птицах

Моряк

Заджаль одинокой голубки

Бабушка мне говорит...

Часть вторая

Была когда-то и бабушка внучкой...

Хозяин дорог

Хромоногий Осаин

Олокун - морская глубь

Осара

Колыбельная рабыни

Донья Сеньора

Загадка гитариста

Хоровод

Мой жемчужный сын

Как это было?

Овильехо о Масео

Марти

Часть третья

Бабушка - шутка сказать! - принялась гадать

Напиток "Свободная Куба"

Остров-кайман

Бабушка, ну же...

Революция

Ну и праздник...
Марина

Вдруг сочинилось

ИМЯ ДЛЯ ТЕЛЁНКА

Сообщение появилось на экране в разгар рабочего дня:
ПОПАЛА В АВАРИЮ. ОТЗОВИСЬ. АЛИСА
Я тут же щёлкнул по большой оранжевой кнопке и на полмонитора включил видеосвязь. На второй половине экрана моя программа продолжала чертить графики показаний с датчиков сборочного конвейера. Да и сам я краем глаза продолжал приглядывать за тем, что происходит в цеху. Там всё было в порядке. Ну хоть там!
Алиса, растрёпанная, перепачканная, но – главное – живая и не потерявшая дара речи что-то быстро взволнованно затараторила.
- Погоди, - сказал я. – С тобой что?
- Со мной ничего. То есть я испугалась, конечно, когда на нас… на машину упало дерево, но успела пригнуться… То есть сползти под сиденье.
Уф, можно перевести дух. У Алисы портясающая реакция.
- Вот и отлично. Теперь расскажи, какие ерундовские пустяки случились с машиной. Начинай с самых пустячных ерундовин.
- Спустило колесо.
- Так, дальше.
- Ну, дверцы прогнулись внутрь…
- И всего-то?
- Крышу пробило.
- Вот это уже серьёзнее.
- Шофёру снесло полголовы.
- Таааак…
- И что же мне делать?
- Что делать? Три глубоких вдоха. И выдоха. Ну это в первую очередь. А потом ставить запаску. Она в багажнике.
- Ты издеваешься! Я не могу! Ты не приедешь?
Вот беда. Она уже почти визжала.
- Брось машину. Вызови такси. Где ты, кстати?
- На полпути к Мытищам.
- Хрен с ней, с машиной, пусть пропадает, вызови такси… Ты пойми, если я на два часа остановлю конвейер и брошусь к тебе (на такси, кстати), штраф будет такой, что прощай отпуск, прощай новая машина, прощай ипотека. С тобой-то ведь всё в порядке, скажут, ты жива-невредима и далеко не беспомощный младенец. Лучше пусть всё растащат: машину, запаску, аккумулятор. Порадуемся за них, что уж…
Алисин вздох больше походил на всхлип.
- Как её ставить, твою запаску?
- Проще простого. Отогни четыре зажима. Поверни камеру, я покажу тебе.
Алиса исчезла, и на экране появилась нижняя челюсть и остатки затылка Фреда. Зрелище не для слабонервных, скажу я вам.
Продолжая косить глазом в сторону цеха, где наши меньшие механические братья увлечённо (ну я надеюсь, что увлечённо) занимались сборкой детских велосипедов, я лучами лазерной указки с экрана Алисиного телефона ткнул в зажимы на шее водителя.
- Вот их отогни, голова отскочит. Потом возьми запаску в багажнике, поднеси к шее, она сама встанет, как надо. Видишь: ничего сложного. Учти, запаска женского пола. Зовут Синди. Она займётся машиной. Как-нибудь доставит тебя домой, а там, раз дерево упало, то, может, и страховку получим. Запиши свои показания, Синди пусть всё сфотографирует, и голову Фреда.
- Фреды, Синди – не мог назвать по-человечески.
- Ага. Таней или Машей. Сама-то Алиса.
- Ну я ж не шофёрка.
Похоже, она начинала приходить в себя.
- Она, кстати, ничего себе, твоя Синди. Ты с ней случайно не спишь?
- С какой стати? – искренне удивился я. – Я ведь с тобой сплю.
От собственной опрометчивости мне поплохело. Но Алиса, похоже, была довольна моим ответом. Две минуты – и запаска на месте. «Золотце», - хотелось сказать мне, но я похвалил так, как ей нравится:
- Молодчага.
И даже не спросил, с какого перепугу её понесло на моей машине в Мытищи.
Через час пришло сообщение:
Я ДОМА. ВСЁ В ПОРЯДКЕ.
Вот и славно. В цеху за это время не упало ни одного дерева и никому (ничему) не снесло полбашки. То есть аппаратура работала, как часы. Ещё бы! Я с утра проверил каждый узел, а программу мою до посинения месяц гоняли пятеро тестировщиков. Теперь хоть пасьянс раскладывай в рабочее время, хоть руководи установкой запаски. Фирма веников не вяжет.
Когда я вернулся домой, Алиса в кресле под торшером вышивала крестиком. Это, говорят, успокаивает нервы. Мы поужинали, потом под мелким дождичком прошлись с собакой. Синди всё это время чем-то шуршала и погромыхивала в гараже. Я не стал ей мешать: размеры ущерба уточню завтра.
Стресс, похоже, прошёл для Алисы без последствий. Правда, перед сном она пробормотала:
- Мурмарин. Красивое имя…
- Ты что, за…спанная моя? (Чуть не сказал «зайчик», но она этого терпеть не может).
- Мурмарин. Так мы назовём телёнка.
- Какого телёнка? – забеспокоился я.
- Ну будет же у нас телёнок, - прошептала она и заснула.
Зато я не сомкнул глаз до утра. Какой ещё, к чёрту, Мурмарин? Какой телёнок? Не задело ли её тем деревом? Или это всё же последствия стресса? И как быть? Ведь в чулане у меня остались запаски только мужского пола.
Марина

Сантьяго Молина

Учился в середине 80-х в Литинституте.

Вот такие стихи писал.

Сантьяго Молина (Никарагуа)

БАЛЛАДА БЕЗВРЕМЕНЬЯ

У небесной конюшни полная пасть мрака,
а ливень старых тополей срывает
листья с неназванных колоколен лета,
пока время сметает колокольчики и древний прах
под бурые порталы непогребенных осеней.

НОЧЬ

Этой ночью,
когда якорь бродяжьей морской судьбы
вонзается памятью в стапель жизни,
небо тянет канаты
к негасимой звезде постоянства.
Некий дождливый день в Сен-Пон
- я тогда колесил на велосипеде от деревни к деревне -
возникает в гулком пространстве пути,
и женщина с фонарем манит зарыться лицом в колосья,
раздвигая завесу сумерек над порогом.
Этой ночью,
когда на ветру не свистят мохнатые легкие шпаги зайцев,
путь к морю отрезан,
буря дремлет в последних баркасах,
а больной от бессонницы город
безнадежно вступает в осеннее утро,
я бреду по заброшенной лестнице в комнату,
где безглазые грустные куклы,
ожидая меня,
заплетают косички на рассвете.

В ДАЛИ ТВОЕЙ

Я в дали твоей,
в поле, где волнуется пшеница Ван Гога и подсолнухи Пикассо.
Я бреду по беспредельности твоего тела, в потемках, точно бродяга,
определяя направление ветра меж холмами груди, чтобы накинуть шарф
и раскачивать птиц в сонных вечерних сумерках.
Разметавшись по бесконечным спиралям земли,
ты рождаешься на закате, где царит заколдованная медуза твоих волос,
и длишься до мягких и плавных стоп, до кончиков пальцев,
дотуда, где, может быть, возникает предыстория танца.

Я войду в тебя,
как во врата, на вечерней заре ласкающие и тени, и пламя,
и твой дальний предел, в стороне от холмов и сияющих маленьких мельниц,
в стороне от обсидиановых аэродромов, ждущих серых жуков-аргонавтов,
затрепещет между земными зелеными травами и сферами неба,
как тот шарф и те птицы, которых вечерний ветер раскачивает вдали.

ОСЕННИЙ ДОМ

В нашем доме
тихая свежесть осеннего ветра
желанная гостья.

Она к нам явилась, любимая, чтобы раздеть нас,
из заморских земель последнего урожая,
она заставит нас бросить под мостами велосипеды,
забыть о крылатом огне камина,
снять костюмы и шляпы, в которых мы гуляли по желтым улицам лета,
потому что настало время бродить нагими, как чужестранцы, в безлистых аллеях.

Видишь - листья врываются в окна
и, касаясь тел, возгораются сумрачным светом.
Это свет вечернего чаепития и переполненных ласточками каштанов,
при этом свете, лишившись последней рубахи и хлеба,
мы читаем Вальехо, чтобы тоске надавать пощечин.
Глянем в зеркальные воды этой прозрачной поры,
передвинем кресла, съедем по увитым вьюнком перилам,
ведь наши шаги и молчание осень в тайных заводях копит.
А наша с тобою работа, любимая, это работа ветра,
или работа дворника где-то в Канзасе или Варшаве:
вымести из дому листья этой осенью красных кровель.

СВЕТАЕТ

Светает, и на твоем теле очнулась осень,
уснувшая в пору скоропостижной старости леса.
Караваны молчания исходят из вод и пустынь, а ветер
ворошит угрюмые листья, влюбленные летом
в нежный покой мостов.
Свету знаком глубокий сон тоннелей, как бродяге апрельские парки.
Светает.
Всё кругом просыпается, и даже Вселенная копит на коре деревьев свои эпохи,
а небо и крыши, плавясь, сливаются с далью морей.
Лучник-ветер под сенью деревьев,
вечера и овцы на лугах, где каштаны и кротости травы,
башни, залитые пламенем песчаного юга,
снег и волки, застигнутые в наготе кипарисов.
Заклинание твоего тела, зовущего осень;
первооткрытие утра: окно, распахнутое в душном доме дня.
Облетевшее время,
утро лучников: влюбленные в тишине холмов и полей.
Марина

Ещё один рассказ

Я не знаю, как назвать его. Может быть, просто

ОНА

Она была самой робкой и застенчивой в классе. Когда выходила к доске, её практически не было слышно. В сущности, такой она и осталась на всю жизнь, и если с голосом ей кое-как удалось совладать, то руки проявили невиданное упорство. В самый ответсвенный момент середину ладони начинало будто покалывать, кисть не слушалась, пальцы не желали сжиматься в кулак, и так бывало всякий раз, когда приходилось вести заседание кабинета министров. Произнося свою знаменитую речь, на глазах у журналистов она не удержала стакан, он упал и разбился. «Мы принимаем вызов и будем сражаться до последнего, - говорила она. – Каждый солдат…» И тут – о ужас!
Марина

Не побоюсь этого слова, рассказ

Я всё учусь и никак не могу угомониться. На этот раз учусь писать микрорассказы. Вот вроде этого, хотя он получился не очень "микро".

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ
… было написано на калитке. Он толкнул её, потянул, потряс. Заперто. Он нажал на кнопку звонка. С той стороны затопали, завозились, заскребли доски, заскулили. Собака. А где ж хозяин? Что он о себе думает? Где его черти носят? К тебе, сволочь, пришли, тебе стучат, звонят, твоё «добропожаловать» читают слева направо и справа налево, а ты где шляться изволишь? Позвонить на мобильник? Телефон в левом кармане. Набрал номер. Занято. Занято. Занято. Хамство! Топчись, мол, Михал Михалыч, у запертой калитки, будто бедный родственник! Собака с той стороны запыхтела: должно быть, принялась рыть подкоп. В груди сжалось и не отпускало. Валидол в правом кармане… В руке оказались ключи. КЛЮЧИ!
- Михал Михалыч! – окликнули сзади.
Соседская домработница Настя, чтоб её…
- Да, Анастасия Матвевна.
- Я из окна смотрю: пришли и стоите у своей калитки, думала, может, что случилось, может, ключи обронили…
- За собой бы лучше приглядывали, Анастасия.
- Вот брюзга, простигоссподи…